У Маяковского есть стихотворение под названием «Несколько слов обо мне самом», которое известно в основном по своей первой эпатажной строчке «Я люблю смотреть, как умирают дети».

Что же имел в виду поэт? Существует несколько версий (да, и без Быкова тут тоже никуда), так что давайте разберёмся вместе:

— «Несколько слов обо мне самом» вместе со стихотворениями «Несколько слов о моей маме» и «Несколько слов о моей жене» образуют своего рода триптих, лирическим героем которого, вероятно, является божество. Об этом, в частности, писала и Лиля Брик, впрочем, она свела смысл стихотворения к отрицанию ценности жизни: «Чем раньше умрёт человек, тем лучше», — такое понимание «Нескольких слов обо мне самом» достаточно распространено.

— Дмитрий Быков пишет, что лирический герой этого стихотворения — «доведённый до отчаяния гностический Бог, которого провозглашают ответственным за всё и вся — в то время как он ничего не может сделать, ибо есть вещи, находящиеся вне его власти» и отмечает, что стихи, написанные от имени богочеловека — нередкое явление в творчестве Маяковского 1913–1920 годов.

— Другую трактовку стихотворения приводят Григорий Амелин и Валентина Мордерер — они считают, что пресловутая строчка написана от имени ветхозаветного Бога, но Маяковский не ассоциирует себя и своего героя с ним, но бросает вызов этому божеству. С этой точки зрения, стихотворение написано на два голоса, и реплика героя, с которым отождествляет себя поэт, начинается со слов «А я». Он видит себя новым мессией нового солнечного божества «Солнце! Отец мой! Сжалься хоть ты и не мучай!» «Я вижу, Христос из иконы бежал» «Время! Хоть ты, хромой богомаз, лик намалюй мой в божницу уродца века!». Амелин и Мордерер сравнивают «Несколько слов обо мне самом» с «Пророком» Пушкина: «Происходит язычески-парадоксальное причащение Святых Тайн — тела и крови Христовой, вина и хлеба („неба распухшего мякоть“, „пролитая кровь“). Как и пушкинский Пророк, герой Маяковского — на перепутьи. Но с этого перепутья Маяковский уходит вооруженный не только божественным глаголом, но и… смехом».

— Несколько по-другому расценил «скандальное признание» поэта Александр Гольдштейн. Он посчитал, что Маяковский говорит не просто от своего лица, но от лица поэта и художника как такового, от имени самой культуры. В своей книге «Прощание с Нарциссом» Гольдштейн пишет, что Маяковский этой строчкой «сдвигает священный архетип русской литературы… других культур — архетип умирающего дитяти, ребенка-страдальца. Постоянно изображая его смерть, старая культура тоже очень любила смотреть, как умирают дети: смертями невинных детей переполнено мировое искусство, а прошлое столетие сделало из этой темы свой фирменный специалитет — Диккенс, всевозможные сентиментальные народолюбцы-идеологи, замороженные трупики-гробики у передвижников» «перенеся жалость <…> с дитяти на самого поэта <…> одновременно умирающего и глядящего со стороны на чужую-свою гибель».

— Высказывалась также версия, что под «умирающими детьми», которых хоронят в «гроба томе», Маяковский изначально понимал свои опубликованные (и тем самым — отданные на потеху толпе, а то и убитые) стихи. В её обоснование приводится цитата из другого стихотворения трилогии — «Нескольких слов о моей жене»: «ведь это ж дочь твоя — моя песня в чулке ажурном у кофеен!»

— Сергей Бобров указал своём отзыве 1913 года на заметное в этом стихотворении влияние Анненского, и, анализируя интертекстуальные связи, указал на двустишье последнего: «Но я люблю стихи — и чувства нет святей: Так любит только мать, и лишь больных детей», а также на сравнение у Мандельштама книги с телом больного ребёнка.

НЕСКОЛЬКО СЛОВ ОБО МНЕ САМОМ

Я люблю смотреть, как умирают дети.
Вы прибоя смеха мглистый вал заметили
за тоски хоботом?
А я —
в читальне улиц —
так часто перелистывал гро̀ба том.
Полночь
промокшими пальцами щупала
меня
и забитый забор,
и с каплями ливня на лысине купола
скакал сумасшедший собор.
Я вижу, Христос из иконы бежал,
хитона оветренный край
целовала, плача, слякоть.
Кричу кирпичу,
слов исступленных вонзаю кинжал
в неба распухшего мякоть:
«Солнце!
Отец мой!
Сжалься хоть ты и не мучай!
Это тобою пролитая кровь моя льется дорогою дольней.
Это душа моя
клочьями порванной тучи
в выжженном небе
на ржавом кресте колокольни!
Время!
Хоть ты, хромой богомаз,
лик намалюй мой
в божницу уродца века!
Я одинок, как последний глаз
у идущего к слепым человека!»

Владимир Маяковский, 1913